Утром мы узнали о том, что ночью в московской больнице, куда его отвезла скорая помощь из небольшого подмосковного дома в Жуковском, который построила его жена Зинаида и где он одиноко жил последние годы, скончался Виталий Коротич.
Трудно назвать еще кого-то из тех, кто так громко заявили о себе в те далекие уже годы «перестройки», за исключением, может быть, только её «отца» — Михаила Горбачева, мнения и память о которых так нас разделили. Я довольно близко знал обоих, ближе уже после того, как и «перестройка», и Советский Союз стали историей. Часто вспоминая о том времени я пытался понять обоих, потому что из всех публичных фигур они воплотили в себе дух того времени.
Мы с женой были у него в подмосковном Жуковском за несколько дней до его кончины. В последнее время, после смерти его жены, мы часто к нему приезжали, а созванивались, чтобы узнать, жив ли он и не нуждается ли в чем-то, почти ежедневно. каждый день. На него уже больно было смотреть. Ходил он с трудом. Голова была чем-то наспех перевязана после очередного падения. Он не хотел говорить о политике, чем мы раньше часто занимались и много спорили. У него была навязчивая идея о том, что он «не может нас принять по настоящему», как это было много лет благодаря его жене. В ту последнюю нашу встречу он принес бутылку шампанского и предложил выпить, подождать до нового года отказался. Выпили мы с ним по бокалу, осталась недопитая бутылка, которая останется у меня в памяти символом недоговоренного, не законченного дела, которому мы оба как могли служили, пока оставалась хотя бы маленькая возможность. Уходя, мы беспокоились, сможет ли он замкнуть калитку, и ждали за ней на улице, пока он это не сделает и не даст об этом знать . Потом мы ушли, как оказалось, навсегда.
Первая наша встреча состоялась, если я правильно помню, в 1981 году в кабинете первого секретаря ЦК ЛКСМ Украины, где я тогда работал. Я уже не помню, о чем мы тогда говорили. Помимо прочего обсуждали только что написанную и изданную его книгу «Лицо ненависти». Потом, когда он уже стал всесоюзно знаменит с «Огоньком», тираж которого при нем беспрецедентно вырос раз до редкого для иллюстрированного журнала в несколько миллионои экземпляров, ему её часто ставили в упрек, обвиняли и продолжают обвинять в приспособленчестве. Что ж, иногда жизнелюбие, которым он был переполнен, можно истолковать и так, особенно в тех условиях, в которых мы тогда жили. Откровенно говоря, даже я какое-то время склонялся к этому. Но лучше узнав его, особенно в годы «после» — и перестройки, и американских университетов — я понял, что это было не приспособленчество, а черта его характера, возможно, главная. В известном смысле он на мой взгляд был эгоистом. Он любил жизнь и пытался взять от нее все, что она могла ему дать. Он предпочитал ни к кому и ни к чему сильно не прислоняться, оставаться самим собой, насколько это возможно, но героем он не был и не хотел им быть в привычном понимании этого слова. Плевать против ветра он не хотел, да и не умел. Можно ли его за это осуждать? Не думаю. Он и перестройку воспринимал как попытку перестать геройствовать, перестать всех учить как жить и начать жить самим.
Он был иногда настолько жизнелюбив, что это можно было вполне принять и за эгоизм, и за цинизм. Да, он был немного циником, как все врачи. Вспоминал об уроке, который ему в его молодые годы преподал, кто бы вы думали, Пушкин. Писатели в СССР каждый год в июне собирались в Пушкиногорье, чтобы отметить день его рождения. Как правило, мероприятие длилось несколько дней, кульминацией было собрание у его могилы в Святогорском Успенском монастыре. В тот раз, не помню в каком именно году, Коротичу поручили произнести на могиле традиционную речь-посвящение, что тогда для него – молодого украинского поэта было большой честью. По такому случаю он купил себе новый светлый кремовый костюм и пока остальные участники «отмечали» событий по-русски, корпел над текстом. 6 июня, день выдался невзрачный, пасмурный, он в новом костюме стал произносить подготовленную им речь и когда дошел до самого пафосного места в ней, её кульминации, над головами собравшихся раздалось громкое хоровое «ка-а-а-р». С окружавших место деревьев поднялись вороны, и он с ужасом увидел как по его новому костюму расползаются желтые пятна их экскрементов. «С той поры, – сказал он, – я стараюсь избегать излишней эмоциональности и пафосности». И, нужно сказать, ему это в основном удавалось.
В 1986 году мы оба перебрались в Москву, но почти не общались, только мельком на каких-то официальных мероприятиях. Наверное потому, что были, так сказать, в разных лагерях, отношения между которыми мягко говоря не складывались: он в журналистском, я в комсомольском и партийном. После того, как он ушел из «Огонька» в августе 1991 года и эти контакты прервались. Восстановить их помогла гимнастка Ирина Дерюгина, с которой мы оба дружили в Киеве. Зайдя как-то к нам с Ларисой домой, она удивилась тому, что мы – я и Виталий Алексеевич, живя в одно доме в соседних подъездах, совсем не общаемся, и тут же завела нас к нему в гости. С этого времени наши встречи стали постоянными, и я это очень ценил. Он обладал великолепной памятью и был неисчерпаем на воспоминания о людях и встречах, чем значительно дополнял имевшуюся у меня картину происходящего в мире, в России и в Украине.
Я косвенно способствовал его короткому возвращению в Украину, когда по просьбе Ганны Герман помог его найти, чтобы организовать встречу с Виктором Януковичем. На какое-то время он ожил, ощутил себя востребованным, записал несколько бесед с ним и, как говорят, ему понравился и он довольно близко с ним сошелся. Почувствовав себя нужным кому-то, он, как мне показалось, воспрял, но, как оказалось, не надолго. Так называемая «революция достоинства» в 2014 году поставила точку в этом последнем, активном периоде его жизни. Потеря среднего сына Виталия, младшего они с женой потеряли давно и не любили об этом вспоминать, сужение круга контактов, повергли его в глубокое разочарование в политике – как российской, так и украинской. Мы продолжали встречаться каждое Рождество у нас, а в дни его рождения у него в Жуковском. Зинаида Александровна всякий раз готовила богатое угощения, а он напитки. Круг участников был узок: мы с женой Ларисой, журналисты Ада Петрова и Михаил Лещинский, жившие по соседству, два его сына – Виталий с женой и сыном и младший сын Никита. Постепенно круг сужался, вначале при тагических обстоятельствах, о которых он не любил и не хотел говорить, ушел Виталий, потом Ада Петрова, потом Михаил Лещинский и наконец его жена. Из всей этой компании нас осталось трое в пустом доме с богатой библиотекой и интереснейшими воспоминаниями-портретами, которыми он делился.
Два воспоминания мне особенно запомнились. Когда я поделился с ним своими впечатлениями от перечитанных мной книг Умберто Эко, он вспомнил о собрании , которое тот организовал когда-то в Мехико и пригласил писателей, в том числе и его. На нем кто-то из польских участников, не помню точно, но по-моему Адам Михник, обращаясь к нему, сказал что-то вроде того, что он удивляется русским, русскими тогда называли всех приезжавших из Советского Союза, которые решили удивить мир, пытаясь «из ухи, сделать аквариум».Точность этого, казалось бы шутливого высказывания, меня поразила. К тому времени я окончательно утвердился во мнении об исторической обусловленности и целях начатых в Советском Союзе реформ. И состояло оно в том, что прежде чем браться за какие бы то ни было большие преобразования, следовало бы формально закончить Русскую революцию, с отказом от оказавшихся нереальными целей и сохранением её реальных завоеваний, которые у неё, как у любой революции, были. Семидесятилетие её апогея давало для этого хороший повод. Из наших с М. Горбачевым бесед я вынес впечатление, что в глубине души он это чувствовал и понимал, но боялся сказать об этом прямо. И опасался, как оказалось, вполне обоснованно. Когда это стало очевидным, от эйфории первых лет не осталось и следа, а чем закончилось теперь хорошо известно, хотя объясняется по-разному. В моей любимой Одессе в таких случаях говорят «комукакер». А поэт Владимир Костров, с которым мы близко сошлись в «Фонде 200-летия А. Пушкина» в конце 90-х, сказал еще лучше: «Жизнь такова, какова она есть, и больше никакова».
Второе запомнившееся его воспоминание было о том, как они с Иосифом Бродским ездили в Израиль. На какой-то встрече участники рассыпались в похвалах поэту. Мол, они горды тем, что он – еврей стал нобелевским лауреатом в литературе. Выслушав это, тот сказал примерно следующее. Да, моя мама была еврейка, мой отец тоже, и я, наверное, в силу этих обстоятельств, конечно еврей. Но ни моей заслуги, ни моей вины в этом нет.
На прощании с Виталием Коротичем в Московском крематории №2 2 сентября 2025 г. я сказал, что для меня он, помимо того, что я имею честь быть его другом сорок лет, и того, что мы с ним были в месте в те незабываемые шесть лет, когда появилась надежда жить по людски, я сказал, что для меня он был прежде всего поэтом. И поэтом он был украинским. И поэтому я не буду ничего говорить, а прочту мой любимый его стих.
ПОЛЮБIТЬ НАС…
Вiталий Коротич
Полюбiть нас, доки тут iще ми,
Поки нас на битий шлях не збито.
Доки не минули нашi щеми
Полюбiте!
Доки ще живi ми на планетi,
Дайте крилам вiтер розпороти.
Мов качок, збивають влiт поетiв
Чорним шротом.
Ген пiд небесами голубими
Стелиться стоходжена дорога.
Чи потрiбнi ми вам? Бо собi ми
Нi до чого.
Стоїмо у часi й над часами,
Пальцi нам безчасся поламало.
Полюбiть нас! Бо пiд небесами
Так нас мало.
На том и закончим. Теперь лишь Бог ему судья. А нам остается память и надежда. Спасибо всем, кто откликнулся и вспомнил добрым словом