Михаил Минаков. Инженеры постсоветской субъектности. Палладиум, Журнал Свободного университета. №14 (2025/2).Свободный университет.
Автор этого эссе Михаил Минаков для меня был и остаётся наиболее глубоким и объективным исследователем переживаемого нами времени В нём, на мой взгляд, он на анализе разных мнений и оценок, большого числа публикаций подходит, как и цитируемые им авторы, вплотную к большой и, может быть, главной проблеме, мешающей России и Украине встать на единственно открытый для них путь — путь сопряженной модернизации после окончания затянувшейся сверх всяких сроков, отводимых историей, Великой российской революции.
Но, читая, сложилось ощущение того, что и сам автор, и авторы, на которых он ссылается, в анализе “советской” (революционной) субъектности в СССР пошли не по пути обьективного анализа происходящего, а по пути субъективного «ресентимента» Ницше. На одну иллюзию реальности, пытались ответить другой.
Вообще, процессы, начавшиеся, точнее обретшие силу, после 1985 года в СССР, воспринимались всеми и внутри и снаружи не через оптику объективного анализа того, что представлял собой пережитый исторический период, а через собственные далекие от реальности представления о нем, рожденные объявленной борьбой систем и личными судьбами. Наиболее яркий пример этого – творчество А. Зиновьева[1]
Попытка нарисовать коллективный портрет людей времен Российской революции без ясного понимания того, что никакой реальной системы она так и не смогла создать, привела к недопустимому унизительному осуждению двух поколений, оказавшихся в этой революции. Автор, судя по всему и сам понимает это. Во всяком случае судя по сделанному им выводу.
“Модернисты-антисоветчики обладали куда большей креативно-стратегической силой. Модернизм второго шанса — или как выразился бы Михаил Булгаков, «второй свежести» — был, пожалуй, куда более продуктивным в деконструкции советского коллективного опыта и, потенциально, мог бы установить стабильные и менее травмирующие социальные миры в Восточной Европе и Северной Евразии.
Но модернистам нужны бюджетные деньги и социальная гегемония, а этим они в 1990-е годы уже не обладали. На развалинах ими разрушенного мира возникали новые миры без их, модернистов, участия и без должного уважения к их наследию. Как гегелеборец Фуко и утверждал, история происходит спонтанно и бесцельно, от эпохи к эпохе, от цезуры к цезуре, без цели и плана. И история Востока Европы в ХХ и ХХІ веках эту бесцельность подтверждает. Как подтверждает она и правоту гегельянца Фукуямы (может быть неожиданную для него самого): в 1991 году действительно наступил конец истории. Но этот конец наступил не во всемирно-историческом плане, а для советской длительности в Восточной Европе и Северной Евразии. Это был конец революции. И этот же конец был началом постсоветской истории.
Вывод, к которому прихожу я, внимательно прочтя эссе, главным образом состоит в том, что затянувшейся «цезурой» была сама революция. И что российско-украинские отношения, впрочем, как и выход обеих стран, вышедших из Российской революции, не может быть найден без возвращения в реальный исторический контекст с предметным и объективным анализом того, что она дала обеим странам, и что дать не могла и почему.
[1] Зиновьев, А. (1991 [1981]). Гомо советикус. Москва: Московский рабочий. Зиновьев, А. (2002). Русская трагедия. Москва: Алгоритм. Зиновьев, А. (2018).